«Я видела бриллианты в темном море безнадеги»: отзыв кемеровчанки о стационаре детской больницы

В марте кемеровчанка Анастасия Ильина попала в больницу вместе со своим 8-месячным сыном. У ребенка внезапно поднялась высокая температура, но никаких других симптомов не было. На скорой семью увезли в стационар детской больницы на Гагарина. В итоге кроме малыша заболела и вся семья девушки, а у нее самой остались крайне смешанные чувства. Подробнее — в ее колонке.

В больницу мы ехали от страха: у сына Ярослава было до 39–40,3 градуса, «Нурофен» помогал ненадолго, и в какой-то момент начался сильный озноб. Скорая сработала быстро, но в палате мы оказались через 1,5 часа.

В стационаре температурные качели продолжились, и один раз я реально напугалась и была благодарна, что мы в больнице. Тогда у Яра было 38 градусов, холодные руки и мраморная кожа — ему поставили укол, и через некоторое время полегчало.

Но на пятый день плохо стало мне. Вечером резко забурлило в животе, а потом начались диарея и рвота. Я сразу же сообщила медсестре и дежурному врачу о своем состоянии. Решение было одно: я уезжаю лечиться, вместо меня с ребенком остается бабушка.

Было страшно, ведь малыш на грудном вскармливании, но, к счастью, медики разрешили привезти мое замороженное молоко, которое было на случай отлучек по делам, а на следующий день — сцеженное.

Еда для взрослых в целом нормальная, я не голодала, но и не обжиралась до отвала.

Были хорошие, отзывчивые люди и среди врачей, и из числа среднего и младшего медперсонала. Некоторые медсестры и дежурные педиатры приходили каждые полчаса-час даже ночью спрашивать, как Яр.

Когда мне стало плохо, медики быстро принесли «Смекту» и обычную соленую воду — больше у них ничего не было.

Начнем с главного. Когда мы ложились в стационар, я не ждала никаких лакшери-условий или чего-то сверхнеобычного. Это больница, я всё понимаю. Но было странно, что на окна повесили короткие жалюзи, которые больше про декор, чем про защиту от солнца. При этом, когда я случайно задела ночью батарею, она оказалась ледяной.

Палата не сильно большая, в ней по две дико скрипучие кровати взрослые, железные детские на колесиках (бортики на них опустить в теории можно, но по факту нет), тумбочки, стул, стол и раковина. Стены между моей палатой и соседней прозрачные, из-за чего вечером свет от ламп бил мне прямо в лицо.

Стационар — первое место, где я увидела большое количество людей, которые устали от своей работы. Это были девушки и парни — недавние выпускники и студенты, что устало закатывали глаза и выполняли свои задачи «на пофиг».

К примеру, когда я видела, как в палате возле сестринского поста закряхтел малютка из детского дома — крошка в кувезе, месяца два. Его достаточно было качнуть пару раз, чтобы он продолжил спать, но медсестра закрыла дверь в палату со словами «достало».

Или случай, когда санитар зашел к нам в 21:53 со словами: «Я имею право мыть до 22 часов» — и принялся это делать, хотя мы пытались уложить детей спать. Соседнюю палату, откуда девочка уехала в инфекционку, он помыл за две минуты — не протер ни стекла на стенах, ни детскую кроватку.

Я отношусь ко всем с уважением, но в этом месте несколько раз столкнулась с необоснованным хамством и бестактностью.

Например, принесли еду, предложили взять кашу ребенку — молочную манку с солью и сахаром. Я отказалась, пояснив, что нам такое, к сожалению, нельзя еще. Раздатчица возмущенно забухтела, что я сочиняю какую-то фигню, что я вообще ничего не понимаю. Спасибо, но я лучше знаю, что у моего ребенка введено в питание, а что нет. И это нормально — в восемь месяцев не есть манную кашу на молоке с солью и сахаром. Да и в 33 года нормально.

Или вот ситуация. У соседки по палате дочке 10 месяцев. Им два дня приносили баночку яблочного пюре и из брокколи, потом два дня ничего не давали, затем опять стали давать две баночки. Почему — никто не объяснил.

Кстати, больше всего меня удивляло отсутствие элементарного мусорного ведра в палате. Выкидывать фантики, бумажки и подгузники приходилось в огромную закрытую мусорку в туалете.

В целом закономерно, что я свалилась неизвестно с чем. Грустно, что после этого болезнь Яра начали валить на меня. И никого не смущало, что к моменту, как мне стало плохо, мы провели в стационаре четыре дня, а болел сын уже и вовсе неделю. Когда у него появился жидкий стул, никто не обратил внимания на то, что у него три дня был запор, пока ему давали жаропонижающие и антибиотики. Медики сошлись, что мы привезли заразу из дома, а не подхватили ее в больнице. Удобно.

Если смотреть объективно, в болезни Ярослава было что-то кроме норавируса, который у нас подозревали. Ведь несколько дней температуры без соплей, кашля, рвоты, поноса и вообще чего-либо нельзя списать на кишечку. Тем более с температурой без симптомов лежала половина отделения. А в выписке поставили «ОРВИ средней степени тяжести».

После этого приключения очень грустно за нашу медицину. Я видела студентов с горящими глазами, видела молодых специалистов, заряженных на работу. Но это бриллианты в огромном море безнадеги, ставшей логичным итогом оптимизации. Не знаю, что разочаровывает их сильнее, кадровый дефицит и, как следствие, огромное количество работы или низкие для таких задач зарплаты. Но в одном уверена: работать с детьми, да еще и в стационаре, дано не каждому.