«Это наш угольный склеп»: как живется прокопчанам у подножия открытого разреза

Прокопьевск — один из моногородов на юге Кузбасса, где большинство местных выживают только благодаря работе в угольной промышленности или отраслях, связанных с ней. В советские годы население доходило почти до 300 тысяч человек. Люди приезжали на вахты, строили дома, отправляли детей учиться в школы и решали оставаться.

Сейчас же тут чуть больше 170 тысяч жителей, и с каждым годом их всё меньше. Люди пытаются бежать от участи скоротать век в месте, что постепенно умирает и тонет в черной пыли, покрывающей город от разработки разрезов.

Редакция NGS42.RU побывала в частном секторе и в малоэтажном районе Прокопьевска, жильцы которого каждый день из своих окон видят, слышат и чувствуют, как добывают, взрывают и грузят уголь, попутно возводя огромные горы породы.

Куда бы ты ни поехал, в любой точке города можно ощутить застоявшийся смолистый запах креозота и горящего угля. Возникает чувство, что стоишь, уткнувшись носом в дымящую паровозную трубу. К волосам и одежде запах цепляется с удвоенной силой, а местные шутят, что таким незамысловатым образом прокопчанина можно узнать издалека.

В одном из дворов встречаем Виля Равилова — прокопьевского фотохудожника, запечатлевающего, возможно, последние годы жизни родного города. На прогулке он будет гидом и проведет экскурсию по интересующим нас районам.

Отправляемся в район Маганак — самой близкой точке обитания людей, находящейся прямиком возле разреза. Если смотреть по картам, расстояние до бывшей шахты «Красный углекоп» меньше 500 метров. Однако в жизни это выглядит совсем ближе, чем кажется: протянешь руку — и она покроется грязью от угольных отвалов.

По закону, расстояние от разреза до жилых домов должно быть не менее километра, но тут это правило, видимо, не действует. Местные уверены, что именно из-за этого рано или поздно они начнут сильно болеть или вовсе умрут. Виль говорит, что добытчики раньше пытались выкупать близлежащее жилье. Кто-то покинул кров, а кто-то не согласился переезжать за копейки.

Несколько домов в переулке Маганак возле карьера опустели. Заметно, что обитатели съехали довольно давно: об этом говорят поросли высокой травы и покосившиеся стены, которые вот-вот рухнут от тяжести крыш. Пока мы обследуем развалины, в один из обитаемых дворов въезжает сероватая машина, которая, наверное, еще недавно была белой.

Это автомобиль Алексея, мужчины лет сорока — одного из тех, кто остался сожительствовать с разрезом. Мужчина говорит, что сейчас добычу «законсервировали», а до этого жить было практически невозможно, взрывали породу мощно. Сейчас лишь где-то вдалеке слышно, как огромные БелАЗы продолжают выгружать уголь и «пищат», сдавая назад.

На вопрос о причинах своего желание оставаться здесь, мужчина отвечает очевидно — денег на новое жилье нет. Даже если дом выкупит «шахта», за него отдадут копейки, на которые можно будет купить комнату в коммуналке или квартиру в разрушающемся бараке. И всё. А здесь у него какое-никакое хозяйство.

— Когда взрывали, фундаменты лопались только так у местных, у меня погреб лопнул полностью. Там сейчас остатки угля грузят, и днём и ночью, спать невозможно. Самое страшное, что вся эта пыль и грязь домой летят, окна не открыть, но дышать и так нечем. Те, кто уехали, молодцы, конечно, но побросали тут всё, приходится постоянно эти клёны срезать, растут как бешенные, — сетует на бывших соседей Алексей.

Пока мы беседовали, возле дома напротив визгом разразился щенок. Вероятно, из-за звуков во двор вышел обитатель жилища, но услышав вопрос, мешают ли жизни разрезы, просто махнул рукой и вернулся обратно, тихо матерясь себе под нос.

Остальная часть проулка кажется пустой и заброшенной, но дымящиеся печные трубы говорят, что люди тут еще есть. Долго разглядывать пустые склоны отвалов не хотелось, поэтому наше пребывание здесь было закончено и мы отправились к Северному Маганаку.

Но прежде чем ехать дальше, мой сопровождающий предлагает подъехать к разрезу с другой стороны, чтобы рассмотреть его ближе. Встречает нас табличка с названием месторождения — «8 марта» и угольного цвета бродячий пёс.

Вдали виднеются черно-белые горы отвалов и десятки БелАЗов, которые на своих спинах вывозят тлеющую породу и вываливают ее вблизи подъездной дороги. На этих кучах нашла пристанище остальная свора собак, забираясь подальше от промерзлой земли и стылости сугробов. Кажется, что вся земля в городе — это один большой разрез.

Фотограф рассказывает, что переход от разработки подземных шахт к открытому способу начался в городе давно, в конце прошлого века. Преподносили это как способ избежать смертей на добыче, ведь на разрезах практически не случается обвалов. Но никто не говорил, что метод поспособствует разрушению близлежащих земель, постепенно превращая территорию в безжизненный «лунный пейзаж».

Рядом с отвалами — удручающая картина. Свалка, которая образовалась на руинах оставленных домов. Возле одного из них грузовичок, в который закидывают уцелевшие шлакоблоки и кирпичи. Неясно, бывшие ли это хозяева или смекалистые жители-воришки, которые потом выставят материалы на продажу или для обустройства своего быта.

Мы наконец добираемся до Северного Маганака, путь оказывается куда дольше, чем ожидалось. Качество дорог даже в центре Прокопьевска оставляет желать лучшего. Место прибытия находится чуть дальше от разреза, примерно в полутора километрах, и виды оказываются не такими «живописными».

Останавливаемся у будущего пруда, тут же, в нескольких метрах, возводят новую церковь и прогулочный парк.

—  Угледобытчики пытаются замаливать свои грехи, — отвечает прохожий на вопрос, что здесь за стройка.

На противоположной стороне улицы стоят дышащие на ладан малоэтажки. Облупленные и некрасивые домишки с редкими магазинами. Из популярного пункта выдачи заказов выходят две женщины.

— Отсюда не так видно, что там внутри разреза, но когда взрывали, будто много-много фейерверков рассыпалось, только красоты никакой. Весь дом трясется и ломается, какое тут житье — склеп наш будущий, — говорит одна из них.

Подруга пихает ее в бок, намекая, мол, пошли скорее, но на прощание кидает: «Мы привыкшие к этому всему». И на улице наступает тишина. А потом снова становится слышно, как из многотонных машин выгружаются очередные партии «черного золота».

Виль предлагает подняться к самому краю разреза. Сделать это легко — никаких препятствий, кроме небольшого буерака, нет. Мы добираемся до самой высокой точки, глубина обрыва — под сотню метров, если не больше. На его дне могли бы одновременно поместиться несколько небоскребов и такой же культурный кластер, что сейчас строится в столице региона. Но сейчас там внизу — тонны замурованного угля, который смогут годами добывать.

С высоты можно разглядеть проезжающие многотонные самосвалы, шагающие экскаваторы, тонущие в густой угольной пыли и испарениях. Они кажутся совсем крошечными, почти игрушечными. Дышать становится сложнее, может, от подъема так свело дыхание, но более вероятно, что воздух вблизи выработки стал тяжелее. Полюбовавшись на «красоты», возвращаемся к остаткам прокопьевской цивилизации.

Напоследок Виль говорит, что мало кто в городе верит, что ситуация когда-то изменится к лучшему. Да и если быть честными, кажется, таких мечтателей и вовсе не осталось.

Ведь черный снег, онкозаболевания, воздух, которым невозможно дышать, дома, что ничего не стоят и где невозможно жить, — это лишь малая часть проблем, о которых здесь не принято говорить. А уж мечтать об их решении — тем более.

Что еще почитать?

1. «Здесь не точка роста, а место доживания»: откровенная колонка жителя вымирающего кузбасского города

2. Ищем радиацию в Прокопьевске: проверили, зашкалят ли показатели возле угольного разреза

3. «Стена рухнула рядом с рабочим»: как живут беловчане, у которых разрушаются дома из-за 40-летних подтоплений

4. «Работы нет, молодежь уезжает»: как живут поселки под Кемеровом, граничащие с тайгой