«Руководству не важно, сколько длится рабочий день»: исповедь онколога, которого сожгла медицина Кузбасса

Молодой врач из Кемерова Борис мечтал спасать людей и выбрал специальность онколога. Через несколько лет он буквально «сбежал сломя голову» из диспансера и до сих пор просыпается в холодном поту от воспоминаний. С чем пришлось столкнуться, почему кузбасская медицина теряет кадры и на что могут рассчитывать тяжело больные люди — он откровенно рассказал корреспонденту NGS42.RU Елене Денисовой.

Борис собирался стать врачом еще со школы, тесты профориентации показали: ему подойдет работа «человек — человек». И действительно хотелось помогать, облегчать жизнь, сделать кого-то счастливее. Поступил легко, а спустя пять лет вновь оказался на распутье: до последнего не мог выбрать, в какую ординатуру поступить.

— Закончив КемГМУ, успел поработать участковым терапевтом. И тогда я больше склонялся к каким-то хирургическим специальностям: отоларингологии или общей хирургии или онкологии. В последнем варианте, с одной стороны, я чувствовал какой-то флер загадочности, с другой стороны — животного страха, так как область не изучена полностью, — объясняет свой выбор Борис.

Судьба распорядилась так, что он стал онкологом, но не хирургом.

— Была большая нужда в химиотерапевтах, в ординатуре меня сразу взяли под крыло и мягко направили именно в эту сферу. До этого момента у меня было расплывчатое представление о химиотерапии, в вузе давали только теорию, а что происходит в отделениях, я понятия не имел, — рассказывает врач.

Большое впечатление на молодого врача произвели пациенты — они крайне благодарны своим врачам. В то же время на начинающего специалиста гнетущее ощущение произвело то, насколько тяжело давалось лечение подопечным и какие осложнения приносит химия.

Как правило, химиотерапевту не приходится сообщать людям о диагнозе — этот удар принимают на себя поликлинисты. Однако было несколько случаев, что пациент приходил в отделение с направлением и не совсем понимал, что он тут делает. В этот момент возникала неловкая пауза и внести ясность приходилось Борису.

— Для нас, как специалистов, важно быть сдержанными в эмоциях. То есть поставить перед фактом, сообщить диагноз — я считаю, что это очень важно. Человек должен знать, что с ним происходит и что ждет в дальнейшем: этапы лечения, вероятные осложнения, через которые предстоит пройти. Нельзя держать человека неведении — он переживать будет еще больше. Кроме того, нужно время, чтобы смириться с диагнозом, принять его, — рассуждает онколог.

Также врачу нужно быть готовым к тому, что пациент, сколько бы сил и стараний ты ему не отдал, всё равно может уйти. Люди, у которых рак выявили на первой-второй стадии, редко бывают в отделении химиотерапии, чаще показано оперативное лечение и нет необходимости системного воздействия на организм. Большинство же пациентов химиотерапевта уже на третьей и четвертой, когда заболевание распространилось в организме.

— Грубо, но, по официальным документам, у нас есть предполагаемые сроки жизни пациентов. И мы очень рады, когда они выходят за рамки этих норм, а то и уходят в глубокую ремиссию. Но так бывает не всегда, довольно быстро начинаешь это принимать и спокойно относиться, — рассказывает доктор.

Борису сложно сказать, как часто происходит рецидив заболевания после химии, так как он наблюдал только тех, кто, к сожалению, вернулся.

— Счастливые люди наблюдаются в поликлинике, ходят себе спокойно годами, их карточки растут, а опухоли нет. Но мы их не видим. Наши карточки тоже ширятся, но по другим причинам. Самый распространенный срок между курсами — 21 день, поэтому документация увеличивается очень быстро, — говорит онколог.

Жизнь онколога, и без того непростую, омрачают страховые компании. Как ни чудовищно это звучит, но страховщики используют любую малейшую зацепку, чтобы не заплатить медучреждению за проведенное лечение. Компании занимаются буквоедством, готовы придраться к каждой запятой, чтобы сэкономить. По мнению Бориса, в Кемеровской области ситуация хуже, чем в других регионах.

— Какие-то препараты, которые должны были оплатиться, не оплачиваются. У нас же еще и иммунотерапия, и таргетная терапия — это огромные деньги за курс. Одна инъекция от 200 тысяч и выше. Бывает, укол стоит 700 тысяч. А их на курс нужно очень много, — сетует онколог.

Из-за жесткой политики страховых кузбасские онкологи не могут отступить от протокола ни на йоту. А между тем болезнь протекает по-разному и требует индивидуального подхода, корректировок в схеме лечения.

Кроме того, врач вынужден не столько уделять внимание своим больным, сколько корпеть над бумагами, перепроверяя каждую букву в бесконечных отчетах, картах и протоколах. Онколог после приема засиживается в кабинете до глубокой ночи и берет работу домой на выходные.

По итогу страдают именно пациенты, что получают выгоревшего и уставшего врача, у которого вечно нет времени. Молодых специалистов зачастую держит целевое направление, именно на этих кабальных контрактах система держится. Отработав положенное время, многие, как и Борис, покидают область.

— Работать приходилось на полторы ставки. Никого не волнует, что ты работаешь от зари до зари. При этом количество больных не уменьшается. Постоянное давление: работаем недостаточно, недостаточно хорошие показатели. Делай больше, делай качественнее! Но, делая больше, качества не получаешь. От усталости допускаешь ошибки — не с пациентами, конечно, но в бумагах. На реальную работу — поговорить с пациентом, успокоить его — остается очень мало времени. Я действительно сгорел, — объясняет собеседник.

В области есть проблема и с самими препаратами. Многие медикаменты были зарубежными. Сейчас импортозамещение развивается, но качество оставляет желать лучшего.

— К сожалению, с чем приходится работать — и побочных действий больше, и тяжелее переносятся, и не настолько эффективны. При этом то, что для Москвы считается абсолютным ужасом, у нас вполне в ходу. Очень много дженериков разного качества, российские, казахстанские. Коллеги из Москвы в шоке: «Почему у вас человек на лечении прогрессирует? Это невозможно!» А у нас это, грубо говоря, каждый третий случай, — с сожалением говорит Борис.

За годы работы химиотерапевт получает немалую нагрузку на собственное здоровье. Химиотерапия — яд, но необходимый для борьбы с более страшным монстром. Врач разводит препараты, пациенты выделяют пары — всё это накапливается. За это онкологам положен более продолжительный отпуск — 49 дней. Но — по негласному правилу в учреждении — специалист не может брать более двух недель за раз: работать некому. Поэтому полноценно перезагрузиться и отдохнуть не получается.

Борис отмечает, что руководство больницы поощряет потребительский терроризм. Когда пациент с порога закатывает скандал, чтобы не получать неоправданных жалоб, администрация предоставляет им условия получше.

— Они привыкают, что если потопать, то сразу и запись найдется на обследование пораньше, и предложат прийти на следующий день к врачу, у которого уже вся запись забита, но он же не против принять всего одного сверх… Никто, правда, не считает, сколько по факту за день к нему придет людей без записи и кто из них правда нуждается в срочной консультации. А это не более 20%, — объясняет доктор.

Врач делает вывод, что система пожирает себя сама изнутри, создавая очереди и затрудняя получение помощи тем, кому действительно нужно.

Последней каплей для Бориса стал пациент, которому он назначил новый курс лечения, полностью соответствующий протоколу и консультации с федцентром. Химия была тяжелой, больной чувствовал себя ужасно плохо. Мужчина пришел в кабинет врача и около часа просто кричал, после чего продолжил скандал у заведующей. Совместными усилиями им удалось убедить онкобольного в необходимости именно такой тяжелой схемы при его случае.

Но на этом у Бориса опустились руки. В конце рабочего дня он остался в тишине пустого кабинета, и слезы полились. «Больше я так не могу», — понял мужчина. На следующий день он написал заявление на увольнение.

Борис говорит, что зачастую пациенты не понимают, чего они хотят. Требуют лечения здесь, сейчас, быстро, не больно и чтобы помогло. Но онкология — одна из самых непредсказуемых областей медицины. Ему можно обещать лечение, но выздоровеет он или нет — остается на пациенте, его борьбе, усилиях.

— У нас есть такой термин в медицине — compliant, то есть совместная работа. В борьбе с раком вы должны быть командой, — добавляет доктор.

По наблюдениям медика, только 10% людей, даже находясь перед лицом смерти, готовы бросить вредные привычки и соблюдать все рекомендации.

— Бывало, что человек приходит уже на капельницу, а от него разит перегаром. Приходится отказывать в лечении, потому что это прямое противопоказание. Никто не знает, как сработает препарат в связке со спиртом, лечение и без того сложное. А это дополнительная нагрузка на печень, она может не выдержать. И курят они тоже до последнего, — недоумевает собеседник.

Если бы Борису довелось изменить что-то одно в системе для кузбассовцев, он выбрал бы доступность сопроводительной помощи.

— Сложно даже оценить, насколько мы благодарны хосписам. Это незаменимая вещь и люди, которые там работают, очень нужны. Хосписы — не место, где люди умирают, это место где им помогают, — говорит Борис.

Именно сотрудники хосписа берут на себя последствия лечения в диспансере: слабость, тошноту, боль и другие сопутствующие заболевания, в то время как онкологи сосредоточивают усилия исключительно на опухоли.

— Мы даем людям яд, который отравляет весь организм. То, что он работает сильнее на опухоли, обусловливается тем, что она более голодная, по сравнению с другими тканями. Она хочет больше, и ей больше нужно. Она пытается завладеть всеми сосудами, создать новые и высосать из человека всё что можно. И когда рак разрушается от яда, нам нужны хосписы, чтобы этот яд вывести, — рассказывает врач.

При этом в Кемерове — крупнейшем городе Кузбасса — хосписа всего два, и они переполнены. Для жителей малых городов такая помощь вовсе недоступна, люди вынуждены бороться с последствиями болезни сами.

За годы работы мимо Бориса прошло бесконечное количество скандальных историй, драм, трагических судеб и счастливых выздоровлений, но один случай не сможет забыть никогда ни он, ни его коллеги.

В отделение поступила женщина в терминальной стадии, очень тяжелая химиотерапия без надежды на полное выздоровление. Метастазы — по всему организму, постоянные боли, слабость, тошнота.

— И в разгар лечения она выходит замуж. Это была настоящая любовь: человек готов ее принять в любом виде, с сильно измененным телом. Он взял на себя ответственность, принял ее боль и заботился до самой смерти, — с волнением описывает мужчина.

Огромное светлое чувство не избавило больную от мук и смерти, но, по воспоминаниям Бориса, когда однажды она пришла на прием с новой фамилией, ее глаза горели очень ярко. Несмотря ни на что, ей выпало уйти из жизни счастливой.

После увольнения Борис решил попробовать себя в фармацевтическом направлении. Теперь он работает в аптеке, и его главная цель сейчас — отдохнуть и восстановиться, пока в будущее он далеко не заглядывает.

— Хочу восстановить нервы, режим сна, здоровье в целом. Потому что я всё отдал пациентам. Перед утренней сменой бывает, что сплю часа два: тревога не отступает. Всё жду, что опять начнется хаос, неразбериха, кто-то будет кричать, топать, рвать тебе душу или давить, чтоб ты форму не терял в попытках выдавить из себя больше процентов работоспособности, — поделился Борис.

В аптеку приходят самые разные случайные люди: кто-то не помнит название медикамента и пытается объяснить на пальцах, кто-то возмущен, что привычного лекарства нет в продаже. Но как бы там ни было, Борис уверяет, что это и на десятую долю не близко к тому уровню стресса, что был на предыдущей работе.